— А сколько здесь пациентов?

— Клиника рассчитана на три сотни. Сейчас она укомплектована не полностью.

— Сколько же у вас сейчас пациентов?

— Двести девяносто пять, что-то около этого. У нас десять корпусов. Мисс Уиттейкер — в третьем корпусе.

— Когда вы сказали «она поднимется наверх», что вы имели в виду?

— Простите?..

— Наверх откуда?

— Наверх от… А! Просто мы так говорим. В этом здании — администрация и регистратура. Каждый, кто приходит сюда, «поднимается наверх». Не знаю почему. Здесь нет никаких холмов, никакого верха… — Она пожала плечами. — Просто выражение такое.

— А в этом здании есть пациенты?

— Нет. Это административное здание. Здесь разные службы.

— А больничные палаты в других девяти корпусах?

— Да, сэр.

— В каждом корпусе тридцать — тридцать пять пациентов?

— Приблизительно.

Появление Сары Уиттейкер с сопровождающим прервало мои дальнейшие расспросы.

Я почему-то предполагал, что увижу Сару в чем-то скучном, сером и полосатом, похожем на матрас. Образ Сары в больничном одеянии преследовал меня, хотя я уже видел больных на лужайках и отметил, что одежда многих из них ничуть не отличается от туалетов завсегдатаев вечеринок с коктейлями в Калузе.

Человек, как правило, неохотно расстается со своими представлениями. Я привык к мысли: тем, кто содержится в психиатрической лечебнице или в тюрьме, полагается носить казенную одежду. Но, возможно, обитателям «Убежища» разрешалось принарядиться в приемный день…

Сара предстала передо мной ослепительным видением в золотистом костюме из льняного полотна оттенка спелой пшеницы, шелковой блузке шафранового цвета, открытой у горла. На ногах бежевые туфли-лодочки на тонком каблуке.

Глаза Сары — глубокая зелень, как джунгли на реке Амазонке.

Ее белокурые, коротко подстриженные волосы (не здесь ли ее остригли, подумал я) обрамляли бледное, изысканного овала лицо.